ЕМъ Евгений Мякишев (kunshtuk) wrote,
ЕМъ Евгений Мякишев
kunshtuk

Кончиц: Show must go on

z_937bf7b2

2.

Вот теперь мне нужно написать о Болдумане.
А это очень трудно, ведь мы с ним дружили с первого курса биофака МГУ.
Уже стало общим местом говорить о масштабе личности Болдумана, о его талантах во всем, что ни возьми. Но я все же скажу.
Он поступил в университет в 15 лет. И уже тогда поражал всех. На моих глазах он учил языки, первым был французский (английский он знал к тому времени прекрасно, окончив прекрасную спецшколу в центре Москвы). Буквально через два месяца он играл с Мишей Хачатуровым, своим будущим соавтором по книжке «Litera dura», во французские слова, где надо было составить из букв некоего слова максимальное количество слов.
На лекциях мы садились рядком, вся наша компания, и Болдуман рисовал изумительные шаржи, бесконечные забавные надписи на всех языках и всеми шрифтами. Он был замечательным каллиграфом, придумал массу своих собственных шрифтов. И только наступивший век компьютеров, когда оригинальные или экзотические шрифты стали повседневностью, умалил значение этого таланта Болдумана, о чем он не раз сокрушался.
На биофаке Болдумана знали все. Он без конца участвовал в проведении школьных олимпиад. Что на биофаке! Мы часто гуляли по Тверской, где он тогда жил с матерью, и пол-улицы с ним здоровалось.
Мы ведь сначала думали: да, вундеркинд, да, талантлив. Но наступит момент и все это исчезнет, потому что судьба вундеркиндов горька, они трудно взрослеют.
Но не то с Болдуманом. С возрастом он взрослел и крепчал во всех своих ипостасях. И как полиглот, и как художник, и как шрифтовик, и как поэт, и как просто личность.
Да, ужиться с матерью, которая была натурой сильной и абсолютно театральной, ему было сложно.
Я приходил к нему на Тверскую, дверь открывала Наталья Юрьевна с «Беломором» в зубах и с головой, заверченной в полотенце…
— А, милый Эдик! Как я рада вас видеть! — томно говорила она своим поставленным театральным голосом.
Против «Эдика» я не возражал. Хотя я и не Эдик.
— Эдик, не хотите ли супа?
— Дура старая, твоему супу уже две недели, ты отравить хочешь Кончица?! — орал Болдуман из своей комнаты.
Немудрено, что у таких родителей родился такой сын. Отец его блистал на сцене МХАТа, и я помню восторженные отзывы моей бабушки, которая была ровно на 10 лет его младше. Она была почти влюблена в него, ходила на его спектакли еще до войны.
Итак, Болдуман был талантлив во многих направлениях. За это его любили мы, за это его любили девушки, целыми косяками приходившими в его маленькую квартирку, бывшую дворницкую, которую ему купила мама, в конце концов.
В эту малюсенькую дворницкую набивалось иной раз по 10-12 человек.
Болдуман, человек-оркестр, человек-цирк, был центром своей маленькой вселенной. Человек-буфф. То взметнет руки и снопы салюта, то войдет и жонглирует огненными палицами, то распилит какую-то женщину в ящике тупой пилой — и все только замирают: ах!!!
И всегда-то к нему можно зайти, заскочить, и всегда-то что-то у него найдется для посетителя, какая-то буффонада, какое-то действо.
Болдуман был человеком, лишенным особого честолюбия или какой-то корысти. Он дарил себя окружающим. Ему нужна была аудитория, и именно поэтому он нашел себя в туристическом бизнесе, бизнесе трудном и жестком. Ведь он был ответственен за сорок человек. У кого инфаркт, кто напился до потери пульса, кто потерял паспорт, кто подрался с соседом, и все это надо было улаживать Болдуману. И он научился улаживать. И он серьезно повзрослел с обретением этой работы, стал понимать, что такое ответственность.
Так что невинный вундеркинд превратился в матерого мужа.
Но я все же пишу о Болдумане по поводу его поэтических дарований.
А они были.
И тут мне становится трудно эти дарования описать.
Ведь я слишком хорошо его знаю, весь наш кружок, вся наша компания знали Болдумана с 15 лет, а поговорка «нет пророков в своем отечестве» вполне действует и тут.
Мы не воспринимали его как поэта. Мы его воспринимали как великолепный, фантастический цирк. Это раз.
Кроме того, хочу это отметить, в Болдумане доминировало шутейство, стилизация, пародийность. Недаром одна из его первых и блистательных книжек была «Парнас дыбом — 2». В которой есть изумительные пародии.
Болдуман как человек, лишенный корыстолюбия и тщеславия, раздавал свои импровизации во все стороны. Большую их часть он просто не записывал. Это мне напоминает Тютчева, который сидел на Госсовете, скучал, что-то писал на бумажках и затем выбрасывал их. Кто-то...
Кто-то мудрый взял, да поднял скомканную бумажку: а там — «Умом Россию не понять…». Так и Болдуман. Если бы кто-то записывал за ним, поднимал скомканные бумажки, то, глядишь, гораздо больше бы от него осталось.
Это Вилли Мельников (ничего плохого о нем сказать не могу) записывает каждый свой чих и оформляет в произведение искусства. Болдуман был не таков. Я хорошо знал моменты, когда из Болдумана просто перло, просто перла импровизация, только дай ему минимальную аудиторию. И эти импровизации были невероятно смешны и точны. Но никогда не были записаны, а надо было бы. Кстати, Болдуман написал пародию (и не только написал, но иногда и устно проговаривал разные ее варианты) и на Мельникова, за что тот неслыханно обиделся.
Эти импровизации могли быть чисто словесными (моя жена уже хорошо знала, что, если мы просим принести четырехтомник Фасмера, то набрались хорошо, а Фасмер имелся только у меня дома), могли быть изобразительными, в виде всевозможных шаржей. Вообще, когда мы собирались у меня, то всем выдавались листы чистой бумаги, и мы бесконечно рисовали друг на друга шаржи.
Это все было вступление. А дальше уже становится сложнее.
Мякишев хочет от меня, чтобы я написал о Болдумане-поэте. Но, режьте меня ножами, бейте палками, как говорил один наш однокурсник из нашей компании, Болдуман поэтом не был. В высоком смысле этого слова. Да, он мог написать любой стих на любую заданную тему; лучше всего у него получались пародии. Например, его пародия на Бродского может смело, без грима, войти в сборник Бродского, и никто не догадается.

Меж балтийских болот, где зимою сидят на репе
И звезда моргает от дыма в морозном небе,
Жил у бабки Аглаи козел. Пространство,
Где он жил, проявляло известное постоянство
В части запаха сена, травы; в других впечатленьях —
Звуки трактора, ветер, шорохи крыс в поленьях
На дворе; скрип полозьев, ворот. Приближалась осень;
Он искал утех в прямизне вертикальных сосен
Леса на горизонте, но упускал из виду
Много важных деталей. В частности (как по Евклиду),
Мнилось вряд ли возможным скрещенье двух
параллельных линий…

Самое большее, на что был способен Болдуман, — стилизация. Об этом и его книжка «Парнас дыбом — 2». Об этом, но уже в усложненной лингвистической форме его с Хачатуровым книжка «Litera dura». И, я утверждаю, эти книги войдут во все энциклопедии. Войдут, но именно как «кунштюк», лингвистическая штучка, шутка, сделанная с удивительным мастерством.
И вот, я скажу самое страшное, за что меня четвертуют и колесуют: своего голоса у Болдумана не было. Не было. Он был великий шутник и стилизатор, великий импровизатор, но не был поэтом, то есть человеком, раскрывающим в жанре поэзии новые смыслы, это не было его доминантой.
Он был любитель плетения словес, филолог, в переводе с греческого любитель слова, полиглот.
Да, он мог слепить из слов все, что угодно, но собственного голоса у него не было. Он всегда брал чужой как подложку, как нечто, от чего можно оттолкнуться и изобрести пародию.
То, что ему давалось все в лепке словес, подвердим цитатой.

На желтой и жесткой зеле возлежала
Ежиха. И с жаром ежонка рожала.
Уже обнажилась роженка ежонка,
Визжала она и дрожала — роженка

В жестокую жесткую жадную бучу…

Подтвердим еще одним фактом склонность Болдумана к пародии, к смеховой культуре, к стилизации. Не раз говорил он мне, что его любимый фильм, его любимый сущностно фильм — это «Зелиг» Вуди Аллена, где герой, как ком пластилина, лепит из самого себя то, что отражает, а собственной формы у него нет.
Да, собственной формы у Болдумана нет. В поэзии. В жизни — есть.
В жизни его, столь короткой, столь обидно короткой, — а он мне говорил: хорошо бы прожить лет 60, а больше мне и не надо! — а прожил в итоге лишь 43 года, глупо, глупо умер, — форма была. Только эта форма включала плетение словес лишь как некую часть, часть всеобщей забавы.
Никогда не жаловался. Никогда не было у него депрессии. Самое большее — он мог быть вял и сонлив, но к его услугам всегда были допинги. И тела своего он не жалел, он его трепал и в хвост и в гриву, ведь он был человек-театр, а отменять спектакль, когда уже все билеты распроданы, он не мог. И он играл этот спектакль. Show must go on! При любых обстоятельствах. И оно шло. До самого конца.
Жень, я нормально написал, или надо как-то изменить, что-то добавить? Только не говори мне, что Болдуман — поэт!

1 и 3
Tags: М&Б, НОРА
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments