ЕМъ Евгений Мякишев (kunshtuk) wrote,
ЕМъ Евгений Мякишев
kunshtuk

Дромос: Фарш богемы не учитывается.

отсель


В голове февральский туман и крики чаек, то есть размеренное карканье ворон и тихое таянье снега. Выйти на улицу и не промочить ног, так сказать. Начинаю свои летописи с конца.

10 февраля 2014 года Ирина Моисеева представила в клубе ХЛ книгу «Синдром Солженицына».


У Солженицына был синдром, который он передал некоторым из нас. Дело в том, что это он победил Советскую власть. А мы этого не хотели. Или вроде бы не хотели. Но оказывается, и Солженицын многое напутал, то есть солгал почти в каждом предложении.

Независимо от побед и путаницы мнений он является монстром и фигурой неудобной для всех.
Хотя бы, потому что не вписывается в двуличные рамки охранения.
По-видимому, в нем сочетаются две бездны и палка о двух концах.

Для понимания этого сложного заключения надо знать, какая у нас сейчас ситуация.

У нас сейчас ситуация квантового неравновесного состояния парадокса с блокировкой схемы и развитием противоречивых тенденций.

Но, если попроще, то есть в рамках мультипликации, то:
Сверху богатые олигархи, занятые глумлением. – Тут надо знать, что Глумление не обязательно состоит в том, чтоб у народа отнять курицу и сожрать. А может состоять наоборот в том, чтоб дать народу курицу и смотреть, как он её пожирает. Вместе с манипуляционными перьями. Принимая их за нюансы фазанистости.
Олигархи насаживают усечение с частичной оплатой услуг.

Чуть снизу и поодаль косвенно пританцовывает группа клоунов-манипуляторов-политоглотов. Они всё объясняют и устраивают шум и дым из царь-пушки и её клонов.
Они боятся пыток и отсутствия колбасы.

Левее и посередине компания патриотических и других степеней развязности звезд эстрады, пребывающих в промежуточном состоянии наркотического воодушевления.

Отстраненно и сбоку полчища оплачиваемых политических сил. Хмурые любо-лбы, решимость, тупик.

Несколько в тени находится Церковь. Оттуда слышны пение и видны движущиеся пальцы в тусклых кольцах обольщения. В силу тенистости без ладоней, но с очертаниями репки в перспективе.

Всё это дело окружают заокеанские враги. С волчьим человеческим лицом и ключом от банка.

И снизу непосредственно народ, среди которого имеются собственники и алкоголики.

Фарш богемы не учитывается.

Но когда возник Солженицын ситуация была несколько другой. Сверху были понятные полковники и генералы победители. Реальные бойцы и интриганы. Снизу единый интернациональный народ. И как серый пластилин сантехнической смазки отовсюду тягуче и долго лилась золотистая струя квази-фашистской идеологии.

Солженицын всё это осознал и решил изобразить. В рамках личной лингвистики.
Идеологически он двигался по пути непримиримого разоблачения. Технологически он парил в матрице языка, изобретая стиль пламенной художественной публицистики в условиях борьбы за придание русским статуса жертв геноцида, а не счастливых потребителей революционных свершений.
Матрица языка несимметрична и не полна. Солженицын попытался её наполнить и выровнять. То есть двинуть язык в направлении диалектов и вымысла. В результате перенагрузил и матрица местами вздыбилась, а участкамим треснула.
Он изобретал некий язык, притягивая мнимости и развивая формы, которых не существует. Язык в этом направление не пошел.

Язык Солженицына заковырист.
Насыщен жаргонизмами, дополненными и придуманными словами и искажениями.

Чтение вещей, написанных этим языком, процесс тяжелый и требует постоянного торможения в мозгу с преодолением волн возмущения.

Солженицын будто бы творит имитацию художественной речи. Создаёт речь возможную в одном или нескольких параллельных мирах. Что интересно и развивает отвращение.

Но, как бывает с художественными вещами, отвращение это не только вполне приемлемо, но драгоценно и может само по себе являться стимулом для грандиозных раздумий и мотивом к большому эстетическому наслаждению.

Солженицын очень известен и святой русский человек. Романы его ныне, к прискорбию, малочитабельны.
Они глыбы или что-то в этом роде. Истины он высказывает такие великие и понятные, что они ничему не отвечают.
В нынешней цирковой обстановке ему как раз – было бы выгодно – оказаться романтическим агентом Ветровым. Это вызвало бы интерес к его романам.
А еще лучше было бы, если бы он успел слегка оклоуниться, перестал пытаться людям пришивать чужие головы и написал бы авантюрный философский криптороман, предположим, с названием «Ветер гасит волны» (подлинная история страшного агента Ветрова, монстра и скрипача), как раз о том, как он весело сотрудничал с НКВД.

Но это я как бы намекаю без занесения.

А на самом деле язык покамест пожелал развиваться в направлении облегченных
комп-терминов и интернет-сленга.
Как Набоков, Толстой и другие пророки Солженицын интернет-эры не предвидел, замыкаясь на своём.

В глазах людей, настроенных на порядок, Солженицын скорее минус.
И является очернителем.
То есть, по-видимому, считается, что действовал он, мягко говоря, с явным преувеличением, а по сути махал гиперболой. Огромной как оглобля, которой пьяный С.-Щедрин когда-то грозил побить писателя Достоевского, тоже бородача.

Ирина Моисеева (в свою очередь чреды откровений) всё это и многое другое приметила и, прочитав «Матренин двор», игнорируя гипотезу всеобщей нетождественности художественного преломления, пожелала перепроверить утверждения этого эпоса на предмет фактической достоверности. И выполнила. И опубликовала.

Если вкратце, и своими словами, то...

что?!
Tags: dromos, xl
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments