ЕМъ Евгений Мякишев (kunshtuk) wrote,
ЕМъ Евгений Мякишев
kunshtuk

dromos: правды и вымыслы

 Летом к поэзии отношение легкомысленное. Летом надо сидеть на даче. Строить дом и ухаживать за цветами. Которые впрочем, сами знают, как им расти. Позавчера обнаружил в цветке огромного шмеля, впившегося ножками во все плодоносики. Заметив мое дыхание, шмель нервно отгрызнулся и продолжил охоту за пыльцой.
А вот дом строится с фундамента, подчиняясь явлениям реализма.
В поэзии не всегда так.

Но тут совпали, как говорил Воланд, обстоятельства. Помните. Луна в третьем окне, ветер позолотил вершины, велосипедисты выехали.
На самом деле был затяжной дождь. Хотя ему сопутствовала некоторая дышащая теплота.
И я пошел в «Буквоед» на вечер финалистов Фестиваля Петербургские Мосты. Финалисты выглядели приятными и грустными.
Позволю себе привести некоторые строчки финалистов, записанные в вольном порядке:
– Родители выпили пива, тягучие песни допели.
– Шелестят земляничник и дуб, и дрожат соловьиные ноты.
– По вечернему небу, дымясь, растекается йод.
– Мороз жуёт шаги, как черствый пряник.
– Подпевать голосам, что доходят из жизни иной, возле самого рта капля пасты зубной.
– Снимал квартиру на Дыбенко, курил дешевый Беломор.
– И ворон роняет следы на снегу рядами распятий.
– Седую булку русской колбасы вдыхаешь, сублимируя фрезу.
– Мои волосы падали из ногтей.
– Жизнь тонка внутри, не имеет рамок, потому что я не хочу ответов на вопросы смысла и бытия.
– Из неё будут падать яблоки, переламывая бока.
– И слушает внимательный покойник в вечернем парке беличью кадриль.

Надеюсь, что эти строки о чем-то говорят. Если нет, то тоже не огорчусь.
Мне понравилось слово «йод». Отмечаю, что были трагизм, снег, элементы паденья.

Отмечаю тот факт, что внимательный Евгений Мякишев, сидевший рядом со мной, как тихо бесящийся монстр, чем меня пугал, заметил некую беличью кадриль в словах «курил дешевый Беломор». Ну, Бог ему судья.

Победил Борис Панкин. Поэт средних лет из Москвы. Он выглядел утомленным и хмурился. Он выступил с сольным номером:
«Какой-то ты пингвин придурочный… И морок злобного сознания вот-вот исчезнет навсегда… Кажешь хронический кукиш, песенки злые поёшь, словно пытаясь озвучить в сумерках зимних вопрос».
– Такие примерно стихи у Бориса Панкина. Так себе. Встречается слово «злой». Возможно, Борис является злым. Имеется щит юмора. Продвинутые современные поэты всегда с этим щитом, и тем как бы на щите.

Мне показалось, что есть впечатление праздника. Рад, что люди продолжают дело Фестиваля. Что-то не складывается. События часто ужимаются до масштабов квартирника. Но продолжать надо. Надо проявлять волю.

Заботливый Евгений Мякишев позвал меня и Алексея Кривошеева продолжить поэтический банкет на вечере «Прощание с матом».

Этот вечер устраивал Джамиль Нилов, симпатичный и энергичный начинающий культуртрегер, в антикафе «Фридом» на Казанской улице. Возле того места, где обитает Евгений.
В магазине «Дикси», хвала Богам, мы купили три бутылки красного вина, сыр, минералку, шоколад и пошли, шатаясь и шляясь, по живописным местам нашего города, в направление нашей духовной цели.

Дождь прекратился, пробовало выглядывать солнце, воцарились мир и тепло, меня переполняла энергия, вдруг захотелось радоваться жизни и об этом говорить. Я понял, что очень рад видеть Кривошеева и Мякишева и общаться с ними. Я даже не знал, что могу быть так рад этому. Сами собой сочинялись стихи. Правда, легкомысленные и несколько бессвязные. Но не хуже, чем у финалистов. Только веселее.

Первую остановку мы совершили возле института Холодильной промышленности. Под деревом, которое нами заинтересовалось. С круглыми листьями и кленовыми носиками. Приятное дерево.



Швейцарским военным ножичком Мякишев откупорил вино, Алексей разлил в пластиковые стаканчики, я рассказывал им о поэзии Вознесенского. Ну, знаете, вот это. Из женщин, как из абажуров светят голые тела, из псов как из зажигалок светят синие языки, стрекозы, как шурупы висят среди полей.

Алексей сказал, что это понты. И заговорил об истине. Относительной и абсолютной.
Цитировал философов. Называл звучные, ничего не говорящие имена. Гуссерль, Делёз. Это был красиво. Но сквозь его слова, как стрекозы, просвечивали очертания идей Аристотеля. Алексей живёт в Уфе.

Я спросил: «А ты помнишь, что спросил у Христа Пилат? Что есть истина, он спросил. А что Христос ему ответил?»
«Как же, помню, – ответил Алексей, – Христос ответил, что истина в том, что у тебя болит голова, но сейчас выглянет из-за туч…»

Алексей цитировал книгу, а не Евангелие.

Жизнь брала своё. Я приставал к проходящим – их там много проходит – девушкам и требовал, чтоб они назвали нам ботаническое имя дерева, под которым мы пьем густое красное вино. Девушки шарахались. Видимо, вино было густым. Мякишев похохатывал и сворачивал нам папироски с ароматическим яблочным табаком. Алексей свысока грустил. Он из Уфы.

Вторую остановку мы сделали на Ломоносовской площади. Под скамейками были лужи. Поэтому мы сели на спинки с обратной стороны скамеек. Лицами прямо на вытрезвитель. Впрочем, он закрыт на ремонт. Мякишев откупоривал и сворачивал. Алексей пил и философствовал. Я рассуждал о мате в поэзии.

Рассуждать тут нечего. Барков, Пушкин, куртуазные маньеристы. Иногда мат уместен и удачен. Но лирику он портит. Мат должен быть стратегией, а не тактикой.

На соседней скамейке спали вповалку бомжи. Мякишев сказал: «Давайте выпьем, чтоб нам не стать такими!»

И мы выпили.

Вдруг к нам присоединился парень. Он сказал: «Разрешите с Вами посидеть, чтоб был эффект присутствия. Я расстался с девушкой, пью, домой доехать не на что». И он действительно отпил из уже ополовиненной бутылки водки.

Парень хотел общения и был уже очень пьяный. Мякишев угостил его папиросой. Судьба парня неясна. Надо было бы его спасти. Но мы не спасли, мы пошли на поэзию.

Кафе «Фридом» по указке служилого узбека в оранжевой форме мы нашли в закоулках бизнес-центра с шикарной парадной лестницей белого мрамора.

Понятно, что такой вечер будет кукольным по определению. Какое может быть прощание с матом? Кроме того, Джамиль энтузиаст и старается. Но не всё у него получается. Возможно, потому что не учитывается хаос точек зрения. И смешение понятий.

На вечере царили Миша Вей и Сергей Напалков. Они были веселые, экстатичные и выпившие. Аль Ру грустил у лестницы.

Заметив нас, Миша Вей закричал: «Господа, сегодня здесь присутствуют легенды питерской поэзии!»

И сразу же налил мне водки. В очень грязный и замызганный стаканчик.

«Слово предоставляется петербургскому поэту Евгению Мякишеву!» – возгласил Джамиль.

«Сейчас я выступлю, но сначала пару слов произнесет Дрёма!» – ответил Мякишев и вытолкнул меня на сцену.

«А я хочу вам объяснить, что после смерти Топорова кроме Андрюши критиков не осталось!» – закричал Миша Вей.

Приветствуя меня, Миша всегда так кричит. Делая напыщенный комплимент и этим одновременно, как бы подкалывая. Миша юморист. Но многие контекста не понимают, и его слова воспринимают серьезно.

Я сказал, что говорить тут много нечего. Плуцер, мол, считал, что мат, мол, произошел от мужика, который пошел в хвойный лес и, увидев, что лес хвойный, воскликнул: «О, хвоя!» С этого всё и началось, и поехало. А лучше я вам почитаю стихи, которые написал только что, и они, уверяю, не хуже, чем, то, что вы часами, в усердьи разговора с создателем миров, сочиняете всерьез. И я прочитал стихи. Они начинались такими словами: «Командный мат нам дорог с детства, не по причине естества, а старомодного соседства с безумной феей колдовства…». Дальше обыгрывались слова «автомат, военкомат, политрук, полутруп», намечалась тема войны, и шел непосредственно мат, в виде примеров и подступов.

Легкая пародия на поэзию, имитация, тем не менее, с целью и намеком на кукольность происходящего.



Вышел выступать Мякишев.

Он чувствовал себя приглашенной звездой и несколько затянул выступление.

Его витиеватые, тяжело куртуазные эстетские стихи, в обстановке молодежных рукодельцев бессознательного и веселящихся павианов патетизма произвели гнетущее впечатление.

Я замечал, что так с Мякишев бывает.

Когда собираются Сева Гуревич, Ержан, Вадик, Джигит и другие знатоки, поэзия Мякишева идет в тему... далее - полностью





Евгений Мякишев, поэт: «Все крупные авторы, начиная с Пушкина, можно вспомнить кадетские поэмы Лермонтова, так или иначе обращались к обсценной лексике. Она в некоторых произведениях несомненно уместна, потому что это особый экспрессивный слой русского языка».
«Похороны» мата закончились минутой молчания ровно в полночь, со вступлением закона в силу.
Tags: dromos, мат
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments